Отражения

Лариса Морозова


***


Люди у природы научились украшать смерть.


Золото и пурпур осени – погребальный наряд фараона. Только смерти нужна роскошь – чтобы заглушить, притупить боль.


Жизнь хороша и так, какая бы она ни была серая, грязная, зеленая, незрелая...


***


На огромной снежной равнине лежат рельсы.


Из леса по одной, по две выбегают елки и стоят, как тетки в полушалках, горестно глядя вслед убегающим поездам.


Такие они одинокие, немолодые. На тонких ногах старые башмаки, утонувшие в снегу.


И хочется, чтобы остановился поезд, вышел хоть один человек и сказал: «Здравствуй, тетка. Ну, вот я и приехал».


Но поезда не останавливаются.



***


Все в мире рождается от любви и умирает, когда любить не может и любви не рождает.


У жизни это единственная и простая истина.



***


Через лес устало идет олень.


Его рога похожи на поднятые руки с беспомощно растопыренными пальцами. Может, он побежден, а может, просто хочет, чтобы его оставили в покое.


Солнце опускается и лучом осторожно пробует воду в океане.


Где-то далеко трубят охотничьи рога. Смерть надвигается блестящей кавалькадой.


Олень не спешит. Он уходит в сторону солнца, но его рога все-таки похожи на беспомощно поднятые руки...



***


Мещанство подобно той нейтральной середине цветов – немаркой, на которой менее всего заметна грязь.


Пусть неярко – зато немарко.


А грязь все копится, копится...



***


Жизнь разменивает чудо на благополучие, сытую лень, заплывшие жиром мозги.


Дражайший пятак желаннее белого «Секрета». Его можно пропить с пользой в кабаке; он не утонет, как валкая посудина с красавчиком-капитаном.


Вот только жизнь — такая скачка, где своего скакуна надо выбрать в самом начале, уж потом не вилять.


И – кто поставит на пятак, а кто – на парус.



***


Откуда-то издалека доносятся скрипучие звуки органа.


Неведомое божество играет на гигантской гармонике, дует в трубы, перебирает пальцами клавиши. Как в давних снах, уплывает, ускользает мелодия, и невозможно успеть остановить мгновение.


Листья падают на землю уже умершими. Им не больно, не холодно, и прохожие топчут их ногами. А вот какой-то старик старательно обходит каждый лист и, остановившись, запрокинув голову, смотрит на отлетающую в облака громаду собора. Трогает ладонью камень и подносит ее к губам.


Время остановилось здесь, влипло в стены, забилось в щели. Не хочет уходить – ждет, не появятся ли между колонн мальчик и девочка с печальными именами – Ромео и Джульетта.


Молчат своды, щурятся от света узкие окна.


Солнце просовывает палец и, как острым кинжалом, пытается нащупать кого-то в огромном храме.


Их нет здесь. Их нигде нет.


Ах, Шекспир, как горько отомстил ты всему человечеству... Ушел и заставил оставшихся вечно страдать, думая о Ромео, оставил вечную боль по Гамлету и королю Лиру.


Страшно прикоснуться к этому слову, оно не говорит, почему и откуда берется нечеловеческая эта сила у обычных с виду людей, хилых, с больными глазами, проживших всю жизнь в одном городе.


Гениальность?


А может, он жил всегда и помнит десятки этих своих жизней в телах трав, деревьев, собак и птиц? Может, он был скамьей в соборе, на которой сидела Джульетта, болтая ногами и дожидаясь Ромео? А потом родился человеком и рассказал о них?


Наверное, и сейчас он где-то рядом... Иначе откуда вечное ощущение, что за тобой наблюдают неотступные, усталые глаза?


Все возвращается. Надо только дождаться....



***


Осталось несколько листов.


Интересно, как и что я писала бы, будь это последние листы? Не в блокноте последние, а в жизни?


Человеку страшно поставить точку. И я, наверное, умещала бы строчки сначала в каждой клетке, потом — на обложке, с обеих сторон, потом на простыне, на полу, на лестнице. Я не дала бы им стать последними.


И может быть, кто-то мудрый и всемогущий, увидев это, подарил бы мне еще один блокнот за великую любовь к жизни...



***


Осень – это трезвость. Покой и мудрость, от которых уже веет вечным холодом.


И – лучший наряд в сундуке, заготовленный для последнего пути – чистый, легкий, не жизненно хрупкий.


Ни к чему уже прочность.


Он очень короткий, этот путь в никуда.



***


Не надо, не надо думать обо мне плохо.


Философские потуги этих блокнотов не претендуют на публикацию.


Улитка, оставляя в траве след, счастлива.


Может, и я так.



***


Строчка в конце стихотворения никогда не бывает случайной. Она с самого начала, как ключ в кармане, даже если ты не знаешь, что стихи уже есть.



***


Старый стал коломенский кремль...


Все обошло это место. Даже весна. Разве и раньше это было не так? И о чем могут сказать эти старые стены?


О руках, которые сложили их с любовью и мастерством, о наивных людях со светлыми языческими глазами?


Они строили все это не богу – себе. Им не хотелось уйти бесследно.


Топча их, мы топчем себя. И чем я лучше прочих… тем ли, что прихожу сюда не из любопытства?


Мы уже давно потеряли ключ от самой главной двери. И, чтобы не вспоминать о ней, забили грубыми кирпичами резную арку.


Все равно она есть, эта дверь. Равнодушному пройти в нее труднее, чем верблюду сквозь игольное ушко. И любить других труднее, чем себя.


Может, потому и стих Ветер Времени…


Время останавливается перед наглухо закрытыми дверями доброты.



***


Как тяжело вспоминать самую страшную из измен – измену себе, и хочется еще догнать, досказать, что-то поправить, отдать тот взгляд, то слово, которых когда-то не хватило.


Немыслимо долго живутся дни в разлуке с собой, и вдруг под ногами обрушивается уверенность в теперешнем «я», вроде бы мудром и даже всемогущем от прошедшего страдания, от обретенной способности чувствовать чужое «я», как свое.


А хочется только одного – идти по весеннему лесу, и чтобы это был т о т лес.



***


Почему я не люблю засыпать?


Все еще жаль, как в детстве, пропустить что-то самое важное?


Я знаю, что ничего не напишу за эти отыгранные у жизни часы. Но надеюсь на чудо, жду, как всегда ждала.


Только теперь – себя. Своих шагов на лестнице.



***


Моя радость потерялась где-то в детстве. Праздник закатился в уголок, и не нашли его.


Может, с того у меня легкий характер? Я радуюсь всему, что вижу, взамен того потерявшегося праздника.


Только рядом со всем этим живет тихая девочка, которую, наверное, зовут Печаль. Ей не велят показываться, но и не прогоняют…


Разрыв между мной и тем, что происходит со мной в действительности, похож на ледниковую трещину. Ее легко перешагнуть, но дна у нее нет.


Соединиться этим двум отколотым половинам нельзя, даже если их со страшной силой столкнуть, сдвинуть, притиснуть друг к другу. Лед не срастется. Пусть он даже подтает.


Жестокая красота жизни в том, что в ней нельзя ничего повторить. Спектакль надо играть экспромтом, с блеском и отчаянием. Это подлинник, и любая подделка или копия выглядят жалко.


Нет ничего недостойнее, чем копировать собственную юность. Все равно, что продавать постепенно на рынке одну за другой вещи из родного, единственного дома.


Чтобы прожить.


Не выжить – прожить.


П р о ж и в а т ь себя, считая медяки, оставшиеся от очередной продажи…


Кто не живет вперед – того нет нигде.


***


В древнем японском искусстве есть поразительный образ: колеса, несущиеся в волнах. Высшего порядка движение: образ, усиленный многозначностью обоих символов.


Это иносказательный портрет души – и трагический портрет. Единственный путь познания истины – движение.


Начинает проясняться загадочность Будды, его непостижимая ясность и безмятежный покой – отстраненность от потока жизни. «Сегодня» – это завтрашнее «вчера», а как можно вмешаться в прошлое, не нарушив тем настоящего и будущего?


Люди смотрят на Будду, как на загадку, пугающую их своей многозначностью, не понимая, что видят только одну его ипостась. Это всего лишь иллюзия присутствия – полузакрытые лукавые глаза, полуулыбка, непонятный жест руки.


А кто видит, кто сможет уловить летящую, вечно несущуюся в волнах душу Будды?


Можно купить изображение бога, но невозможно приобрести, как недвижимость, живую душу, поймать ее, заставить остановиться – а значит, умереть?


И люди оставляют бога храму – им неуютно жить с ним в доме, это не вещь на каждый день. А жить в храме нельзя…


Из этих двух истин нечего выбрать.


Много лет назад еще были люди, которые могли жить среди прекрасных вещей – теперешним страшно до них дотронуться. Когда-то людям были необходимы такие вещи, это совершенство в каждом моменте жизни.


Сейчас место таких вещей в музее. Они не могут служить атрибутами уюта, каждо­дневного быта людям с опустевшими, испуганными сложностью жизни душами. Сейчас – это предметы не столько поклонения, сколько мучительного недоумения. Музеи пустуют большую часть дня.


Почему человек не может объяснить себя, исходя из себя самого?


Почему нужны сложные понятия, иносказания?


Где моя жизнь? Я иду СКВОЗЬ все, ощущая постоянную ясность и покой в себе, абстрагировавшись от всего. Как человек, едущий в поезде спиной к движению, я вижу прошлое, прошлое, прошлое…


Сражается ли с прошлым будда?


Лишь пугает полуулыбкой, глазами, устремленными за спину смотрящего на него.


Сквозь. Над тщетой.


Нирвана, за которой вечная бесприютность несущихся в волнах колес…



***


Человек не хочет вырастать из своих семнадцати лет, пытается удержать юность. Не столько ее, сколько ощущение беспредельности собственных возможностей.


Может, зря?


Всемогущество делает ленивым, и человек учится непоправимому – откладывать на потом.


А ведь на свете есть одна штука, которой никто до конца не верит: конечность.



***


Даже и кличек не осталось от тех лошадок, которые когда-то так резво мчались к невидимому финишу. Тогда-то стоило ставить на каждую.


Только теперь замечаем, что не поставили ни на пятак, ни на парус – из гордости и нелюбви к повторениям, из веры в собственную неповторимость.


И въехали в страшенное болото банальности, не заметив, что в руках пусть те же поводья, но под седлом не тот ладный конек, в какого верилось, а поросший мхом лешачий пень.


И непроходимая чаща кругом…



***


Наверное, радость жизни можно ощущать только тогда, когда чувство трагизма происходящего, не покидающее всю жизнь, станет привычным и почти незаметным, как долгая боль.


Надо жить каждый день…


Чтобы в любой момент можно было уйти без позднего сожаления, что отложил себя на потом. Хоть сейчас.


Когда-то эта мысль была дорога тем, что принадлежала только мне. А потом встретилась у старого восточного поэта:



Так песни пой, как будто день далек,


В который смерть твоих коснется щек –


Но так живи, но так люби, как будто


Смерть переступит завтра твой порог.



Прежде умели быть краткими.


Все чаще приходишь к мысли, что все спето, передумано, сказано давным-давно, а нам дано только набредать на эти истины и удивляться им, как открытиям.


Раньше казалось, что мои мысли – только мои. С тех пор столько раз приходилось являться в патентное бюро с велосипедом…


Утешает одно: говорят, изобретать их полезно. А все озарения наши содержатся в строгом порядке в человеческой энциклопедии Экклезиаста, Гомера, Данте, Шекспира.


Умудренное веками человечество продолжает танцевать все от той же печки, и даже великие набивали об эту печку свои, неповторимые, шишки, чтобы заявить потом, что «действие равно противодействию» – одни, а другие просто: «Больно же головой-то о печку! Ох, больно!»

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: